4. Эволюция этнохозяйственных ареалов и кризисные процессы 
в традиционном природопользовании
     В разных этнохозяйственных ареалах указанные стадии, преломляясь через
взаимосвязи традиционного природопользования с кормящим ландшафтом,
получают различное конкретное выражение. Среди изученных нами локальных
этнохозяйственных ареалов Таймыра большая часть находится в положени,
переходном от третьей к четвертой стадии; этнохозяйственные ареалы кетов на
Туруханском Севере и саамские на Кольском полуострове - в четвертой и пятой
(с преобладанием ассимиляции) стадиях. Норвежские саамы-оленеводы успешно
прошли критический период и находятся в стадии образования неокультуры
(пятая стадия). В качестве примера посмотрим, как протекали стадии
аккультурации на Туруханском таежном Севере, большую часть которого
занимает этнохозяйственный ареал кетов.
     Здесь, как и по всему Северу России, первая стадия аккультурации имела
место при первоначальном присоединении к Российской империи областей,
населенных "инородцами". Она продолжалась, пока земельные отношения в них
регулировались существовавшими там нормами обычного права. При этом
Российское государство молчаливо подразумевало, что земли, на которых жили
"инородцы", становились его собственностью. Внешне это выражалось в том,
что последние должны были платить ясак, который рассматривался не только
как налог, но и как земельная рента (Коренные народы..., 1995). В
хозяйственную жизнь коренных народов русские не вмешивались.
     Однако на Туруханском Севере уже на этой стадии произошло важное
событие, впоследствии сильно отразившееся на судьбе "инородцев". Этим
событием было истребление соболя, который был основным стимулом к освоению
русскими таежного Севера Сибири.
     На Туруханском Севере интенсивный промысел соболя начался в первой
половине XVII века, когда ресурсы этого ценного зверя в более западных
областях стали истощаться. Волна русских промышленников как бы прокатилась
по Сибири с запада на восток, истребляя соболя и уходя дальше. Уже в 1684
году, из-за резкого сокращения запасов соболя, его промысел в енисейской
Сибири и Якутии для русских промышленников был запрещен, и единственным
источником соболиных шкурок остался ясак.
     На второй стадии аккультурации произошло заселение долины Енисея
русскими крестьянами. На Севере они селились в "станках" - небольших
деревушках, расположенных друг от друга на расстоянии в один перегон
лошадей по зимнему тракту. Колонисты вытесняли "инородцев" с наиболее
богатых рыбных угодий по самому Енисею, но вглубь тайги далеко не заходили.
Для этого не было экономического стимула, так как соболь был почти
истреблен. Размножившаяся после исчезновения этого активного хищника белка
в течение следующих 300 лет оставалась основным объектом пушного промысла.
Она стала важной статьей дохода русских крестьян, но не могла принести
такого богатства, какое приносил соболь. В течение трехсот лет русские
оставались в основном привязанными к Енисею, а большая часть территории в
глубине тайги находилась в распоряжении коренных народов.
     Третья стадия аккультурации на Туруханском севере связана с
социалистическими преобразованиями хозяйства. При землеводоустройстве 1936
г. ближние угодья были отведены в основном русским колхозам, а дальние -
промысловым артелям кочевых народов. Последние охотились "ходовым"
(маршрутным) способом, который был связан с кочевым образом жизни, и обычно
использовали оленей. Основным объектом пушного промысла была белка.
     Оленными охотниками с нартами осваивалось равнинное левобережье Енисея
- бассейны рек Турухана (совреченские эвенки и баишенские селькупы),
Пакулихи (черноостровские и сургутинские кеты), Елогуя (елогуйские кеты),
Сыма (сымские эвенки), а также бассейн Курейки (курейские кеты) на
правобережье. Эта территория была покрыта сетью постоянных дорог для
оленьих упряжек. В гористых ландшафтах правобережья Енисея с нартами
охотились только курейские кеты, нижнетунгусские и подкаменнотунгусские
(суломайские) кеты промышляли пешком, а тынепские эвенки - верхом на
оленях. Русские (за исключением нескольких семей в верховьях Сыма) с
оленями обращаться не умели. Они охотились пешком и в основном занимали
угодья вдоль берегов Енисея.
     В 1950-1960-х годах национальные поселки, появившиеся на притоках
Енисея в местах промысла коренного населения, для удобства управления
укрупнялись и перемещались на Енисей. При этом кеты и селькупы часто
сселялись в одни поселки с русскими и перемешивались с ними.
     В эти же годы на Туруханском Севере снова стал появляться соболь -
следствие принятых еще в 1930-ые годы энергичных государственных мер по его
охране и расселению. Восстановление популяции соболя вызвало сильное
снижение численности белки и, соответственно, перестройку системы
охотпользования. Тайга снова начала наполняться охотниками. Начался второй
(после XVII века) период русской "соболиной экспансии".
     Способы охоты на соболя и белку различны. Белка каждый год
распределяется по угодьям по-разному - в зависимости от урожая кормов. Для
ее успешного промысла охотники должны быть мобильными. И здесь
использование оленей давало коренному населению важное преимущество. Соболь
в условиях Туруханского Севера предпочитает темнохвойную тайгу, где
эффективен промысел самоловами на стационарных, хорошо оборудованных
участках.
     По мере того как белки становилось меньше, оленные охотники стали
избегать угодий, в которых держался соболь. Значительная часть угодий
опустела. Русские, быстро освоив самоловный промысел, заняли наиболее
удобно расположенные и богатые соболем угодья вдоль Енисея и по долинам его
притоков.
     В 1960 - 1970-х годах в тайге началась интенсивная "технизация"
охотничьего промысла. Одновременно из-за несовершенства государственной
системы заготовок пушнины получил развитие ее "теневой" (черный) рынок. В
этих условиях охотнику недостаточно было хорошо знать тайгу - не менее
важно было иметь налаженные связи для продажи пушнины, закупки дефицитной
техники, запасных частей и т.п.. Это ставило коренных жителей в неравное
положение: охотник со связями, приехавший в тайгу в погоне за соболем из
городов или южных районов, мог продавать соболиные шкурки по ценам в
три-четыре раза выше тех, по которым их принимали заготовители промысловых
предприятий.
     В результате промысел на оленях к началу 1980-х годов практически
исчез. К концу 1980-х годов на Туруханском Севере фактически сложилась
новая система охотпользования, в которой площади угодий, занятые коренным
населением, значительно сократились, хотя формально права на угодья были
для всех равными. Способы промысла охотников из коренного и некоренного
населения с утратой оленеводства почти перестали отличаться. Различались
только уровни их доходов.
     Наступила четвертая стадия аккультурации. Для ее характеристики были
проведены более детальные исследования в этнохозяйственном ареале
елогуйских кетов (пос. Келлог). Анализ структуры населения поселка и
состава семей по данным похозяйственных книг (1960- 1994-й гг.) показал
резкое усиление ассимиляционных процессов. Одновременно нарушился и процесс
воспроизводства населения в однонациональных кетских семьях. Большая часть
детей в них растет без отца. При этом структурные различия между смешанными
(в основном русско-кетскими) семьями и семьями некоренных национальностей
практически отсутствуют. Следующее поколение кетов будет в значительной
степени представлено потомками от смешанных браков, выросшими в более
благоприятных условиях, в полных семьях. Возникает потенциальная
возможность возрождения и обновления кетского этноса, в котором решающую
роль могли бы сыграть потомки смешанных браков.
     О развитии формальной аккультурации можно судить по результатам
социально-психологического анализа, проведенного в Келлоге к.ф.н. И.А.
Григорьевой. Они показали, что потеря этнокультурной самобытности кетов
идет очень быстро. При большой плотности контактов во всех значимых сферах
жизни и общения межкультурные заимствования имеют резко асимметричный
характер. Налицо полное доминирование русского уклада жизни. В отношении
кетов к русским парадоксально присутствуют крайние позитивные и негативные
оценки. Со стороны русских не столько проявляется отношение к кетам как
представителям иной  культуры, сколько акцентируется низкий  уровень этой
культуры. Сами кеты также оценивают влияние русской культуры в основном как
негативное. При этом внутригрупповое сплочение среди кетов отсутствует, а
активных социальных субъектов, которые могли бы изменять ситуацию в
межэтнической общности и стать инициаторами возрождения кетской культуры,
практически нет. Рассчитывать на улучшение организации жизни коренного
населения без четко направленной помощи извне не приходится.
     Эти выводы подтверждаются и нашими наблюдениями в других кетских
поселках Туруханского Севера. В таких условиях реализовать потенциальные
возможности возрождения кетского народа чрезвычайно трудно.
     На примере Туруханского Севера хорошо виден процесс постепенного
уменьшения площади этнохозяйственных ареалов - фактически сокращения
жизненного пространства малочисленных этносов. Этот процесс можно называть
территориальным экологическим этноцидом  (Сыроечковский, 1994). Он является
результатом давления на этноценозы коренных народов со стороны
доминирующего общества, которое представителями этого общества, как
правило, не осознается. Характерно, что площадь, занятая традиционным
природопользованием, сокращается при любых изменениях хозяйства в сторону
его интенсификации, хотя численность коренного населения при этом может
оставаться стабильной или даже увеличиваться.
     Приведем другой пример кризисной ситуации в традиционном
природопользовании, которая, в конечном счете, также выразилась в
сокращении этнохозяйственных ареалов.
     Таймырский автономный округ и прилегающие к нему территории северной
Эвенкии и Республики Саха (Якутия) - уникальной регион Евразии, где до
нашего времени сохранилась полумиллионная популяция диких копытных -
северного оленя. Промысел этого зверя был основным способом
жизнеобеспечения древних жителей Таймыра, в первую очередь нганасанов.
Среди многих традиционных способов охоты на него (Попов, 1948) наиболее
известны "поколки" на переправах во время осенней миграции животных.
Охотники на легких лодках настигали и закалывали копьями плывущих оленей.
Это было связано с немалым риском, так как раненый олень легко мог
перевернуть лодку, а плавать аборигены не умели. Удачная осенняя "поколка"
обеспечивала людей пищей на всю зиму, неудачная - обрекала их на голод.
     В первой половине текущего столетия численность таймырской популяции
дикого северного оленя держалась на низком уровне. Охота на него
продолжалась, но носила в основном потребительский характер. Рост
численности "дикаря" начался в 1950-х годах. Первый авиаучет, проведенный в
1959 году, позволил оценить ее в 110-120 тыс. голов. К 1975 году популяция
выросла до 450 тысяч, а в 1988 году в ней было учтено 680 тыс. оленей. В
последние годы сплошные авиаучеты не проводятся, а численность популяции
предположительно держится на уровне около 600 тысяч.
     Рост популяции сделал возможным товарный отстрел оленей. Он начал
интенсивно развиваться с середины 1970-х годов специально организованным
для этой цели госпромхозом "Таймырский". В 1980-х годах к промыслу активно
подключились оленеводческо-промысловые совхозы, по территории которых
проходили мигрирующие стада диких оленей. Максимальное промысловое изъятие
из популяции даже по официальным данным превышало 100 тыс. оленей в год.
Промысел, как и в прошлом, происходил главным образом осенью на переправах
через крупные реки (Пясину, Дудыпту, Хету, отчасти Хатангу).
     В каком-то смысле его можно рассматривать как повторение традиционного
нганасанского способа. Однако применение огнестрельного оружия и
технических средств совершенно изменило сам характер охоты. Называть ее
традиционной формой природопользования было бы теперь слишком большой
натяжкой. Подъехав к плывущим зверям на моторной лодке охотники стреляли их
крупной дробью в шею или забивали палками по голове. Убитых зверей
связывали в "плоты" и буксировали к месту разделки, которое представляло
собой небольшой завод по первичной обработке туш. Мясо вывозилось, главным
образом, вертолетами.
     В период максимального развития промысла на каждой отстрельной точке
жило и работало от 10-15 до 30-40 человек, убивавших и обрабатывавших по
100-200 и даже более оленей за сутки. В 1980-х начале 1990-х гг. на Таймыре
действовало несколько десятков таких точек различной мощности. На них
добывалась основная масса оленей. Работали на них бригады городских
охотников, в основном из Норильского промышленного узла. Они заключали
договора с госпромхозом и совхозами, на территории которых производился
отстрел. Охотники из коренного населения, в соответствии с этими
договорами, также включались в состав бригад, но выполняли в основном
вспомогательные низкооплачиваемые работы. В среднем по округу они
составляли не более 20% общей численности бригад.
     Самостоятельно местные охотники из коренного населения продолжали
промысел оленей на берегу уже после ледостава.
     В общей сложности в промысле "дикаря" в период его расцвета
участвовало более тысячи охотников.
     В результате экономического кризиса последних лет товарный промысел
дикого северного оленя почти полностью прекратился, главным образом, из-за
больших затрат на вывоз продукции. Это лишило охотников из коренного
населения центрального и восточного Таймыра (долганский и нганасанский
этнохозяйственные ареалы) их основного сезонного заработка. Продолжается
отстрел оленей на мясо для питания семьи.
     Опыт организации "индустриального" отстрела дикого северного оленя
привел к печальным результатам, особенно для нганасанов, потерявших в
результате этого хозяйственного "эксперимента" свое оленеводство. Мы видим,
как в результате этой не обоснованной с этнических позиций (не говоря уже
об экологической этике!) стратегии коренное население центрального Таймыра
осталось не только без домашних оленей, но и без промысла диких, то есть
фактически вообще без работы. Нганасанское оленеводство было практически
полностью утеряно, а ареал долганского сократился более чем в два раза.
     Происшедший в 1970-1980-х годах переход от оленеводства к экономически
более эффективному промыслу дикого оленя оказался для нганасанов вовсе не
возвращением к более традиционной форме жизнедеятельности, как можно было
бы предположить исходя из этнической истории этого народа. Вместо этого они
сделались участниками новой, одновременно индустриальной и варварской,
формы использования ресурсов дикой природы. Кроме того, они потеряли роль
организаторов хозяйственной деятельности, которую имели в оленеводстве, а с
наступлением в стране экономического кризиса последних лет вообще остались
без заработков. Если бы оленеводство нганасанов было сохранено (как,
например, у ненцев), их этнохозяйственный ареал находился бы сейчас в
благополучном состоянии.
     Оленеводство сейчас - единственная отрасль северного хозяйства, в
которой заняты только коренные народы. Только в нем коренное население не
встречает конкуренции со стороны новопоселенцев. В рыболовстве и охотничьем
промысле эта конкуренция достаточно сильна и всегда возрастает по мере
увеличения эффективности промысла. Мы сталкиваемся с парадоксальным
явлением, когда рост эффективности традиционного хозяйства приводит к тому,
что оно переходит в руки некоренного населения. Получается так, что
коренные жители могут успешно вести свое хозяйство лишь до тех пор, пока
оно экономически малоэффективно. В этой связи даже наступивший за последние
годы общий разлад хозяйственной деятельности на Севере России, вызвав отток
некоренного населения и увеличив контрасты в условиях и уровне жизни,
усилил действие факторов изоляции и препятствует процессам ассимиляции. В
конечном счете это способствует сохранению малочисленных
этно-территориальных групп и их этнохозяйственных ареалов, правда ценой
снижения уровня и ухудшения условий жизни коренного населения.
     Некоторые детали этого процесса мы рассмотрим ниже на примере
этнохозяйственного ареала енисейских ненцев.

5. Пассивная и активная адаптация малочисленных 
северных этносов к условиям доминирующего общества
     Перспективы гибели или возрождения малочисленного коренного этноса
связаны, в первую очередь, с его реакцией на давление со стороны
доминирующего общества. Какой из своих двух сторон обернется для него
аккультурация, зависит, прежде всего, от его внутренней активности. В
отличие от гипотезы Л.Н. Гумилева (1989), согласно которой развитие этноса
вызывается внешними для него силами, мы полагаем, что источник развития
обладающего сознанием исторического субъекта не может лежать во внешней
среде. При наличии этнического самосознания этнос способен сам эффективно
влиять на свою будущую судьбу, что и проявляется на этапе формальной
аккультурации.
     Для иллюстрации этого положения в тексте диссертации приведены два
примера из зарубежного опыта.
     Первый пример - история аккультурации индейцев Шуара в Эквадоре
(Descola, 1982) - показывает как на стадии формальной аккультурации
произошла быстрая утрата ценностных ориентаций коренного этноса.
Традиционное хозяйство шуаров, состоявшее в использовании биологических
ресурсов экваториального леса, в 1960-е годы начало разрушаться в
результате правительственной программы осушения болот и переселения
крестьян из центральных районов страны. Спасением исчезающего народа
занялась общественная Федерация, усилия которой были направлены на то,
чтобы предотвратить переход земель в индивидуальную собственность индейцев
и ее последующую перепродажу колонистам. Поддержав образование "шуарских
центро" (объединений кооперативного типа) и развитие экстенсивного
скотоводства, Федерация дала индейцам возможность официально закрепить за
собой земли и получать экономическую поддержку от государства. Однако
коренное население воспринимало помощь пассивно, как благотворительную
акцию. В итоге новая система хозяйства вызвала социальное расслоение и
неравенство семей, сведение лесов, деградацию пастбищ и, в конечном итоге,
разрушение всех условий жизни индейского сообщества.
     Противоположный пример - деятельность иннуитской корпорации "Нана" на
Аляске, которая активно занимается и традиционными, и нетрадиционными
видами деятельности. Корпорации пришлось столкнуться с рядом сложных
проблем, так как, несмотря на значительные успехи в бизнесе, традиционные
ценности иннуитов (язык, отношение к земле и т.д.) продолжали утрачиваться.
Однако ее руководство занимает активную позицию ("Дело не в том, что у нас
извне, никакие внешние меры нам не помогут. Мы должны изменить себя сами").
Это дает возможность успешно решать возникающие сложные проблемы.
     На Севере России исследование процессов социально-экологической
адаптации кочевого оленеводческого населения было проведено нами на Таймыре
на территории Носковской и Месояхинской сельских администраций
(этнохозяйственный ареал енисейских ненцев). Оно включало
этнодемографический анализ состава семей (за 1991-1995 гг.) и сравнительное
изучение системы природопользования и образа жизни трех групп коренного
населения: кочевых оленеводов, полукочевых рыбаков-оленеводов и оседлого
коренного населения (Клоков, 1996, 1998).
     Анализ показал, что коэффициент рождаемости у коренного населения в
поселках более чем 1,5 раза ниже, а смертность почти в два раза выше, чем в
семьях оленеводов-кочевников. Соответственно, более чем в 3,5 раза
различается и естественный прирост населения. Полукочевое население
занимает промежуточное положение.
     В социальном плане среди ненецкого населения наиболее высокий статус
имеют кочевые оленеводы. Богатые оленями семьи живут в основном в глубине
тундры. Те, у кого мало оленей, подходят ближе к Енисею, так как им не
прожить без дополнительного заработка на рыбном промысле. Это полукочевое
население промысловых "точек" внутренней дельты Енисея. Здесь они попадают
в порочный круг. Чтобы продать рыбу, надо ехать в поселок, а в поселке
начинается пьянство. В результате много молодежи гибнет (тонут, замерзают),
многие совершают преступления, попадают в тюрьму, другие просто теряют
способность активно работать и зарабатывать деньги.
     Доминирующее общество (в настоящее время - неосознанно) ощущает
хозяйственный комплекс ненцев как некоторое инородное тело. Оно стремится
сделать его похожим на те формы хозяйства, которые для него привычны,
приемлемы, эффективны. До начала периода реформ усилия были направлены на
то, чтобы поднять его производительность как поставщика мясного и рыбного
сырья. Теперь новая цель: сделать оленеводческое хозяйство максимально
товарным и открытым для коммерческих связей. В целом традиционное хозяйство
северных народов последние десятилетия находится под жестким контролем
доминирующего общества.
     В ответ на это оленеводы могут выбрать одну из трех стратегий:
- изоляция от доминирующего общества (уход от адаптации);
- сотрудничество с доминирующим обществом (пассивная адаптация);
- попытка тем или иным способом изменить среду взаимодействия с
доминирующим обществом (активная адаптация).
     Как показали результаты нашей работы, всюду преобладает пассивная
адаптация. Эта консервативная стратегия состоит в попытке сохранять прежний
образ жизни и формы ведения хозяйства до тех пор, пока это возможно. Когда
возможности иссякают, кочевой оленевод или рыбак с промысловой точки
переселяется в поселок.
     Случаи изоляции довольно редки. Наиболее ярким примером может быть
группа из нескольких десятков семей оленеводов, кочевавших в восточной
части Ненецкого автономного округа. До конца 1980-х гг. эта группа не
входила ни в один из колхозов и совхозов округа и не была зарегистрирована
ни в одном из его сельских советов. Дети не посещали школы, а юноши не
служили в армии.
     У енисейских ненцев несколько богатых семей оленеводов также ведут
очень изолированный образ жизни. По опросным данным (в официальную
статистику такие сведения не попадают), пять-шесть наиболее богатых семей
имеют по 300-500 оленей, а самое большое частное стадо превышает 1 тысячу
голов.
     Активная адаптация (единственная стратегия, используя которую кочевое
оленеводческое население сможет сохраниться) к сожалению была отмечена нами
лишь у отдельных семей.

6. Защита интересов коренных народов и пути устойчивого 
развития в сфере традиционного природопользования
     Как показывает мировой опыт, отношение доминируюшего общества к
коренным народам варьирует между двумя противоположными тенденциями. Первая
("патернализм") рассматривает коренные народы как отсталые, которым
требуется помощь, чтобы эту отсталость преодолеть. Вторая исходит из
принципа "равныx возможностей" для всех и выражает отказ от признания
особого статуса коренных народов. Обе крайности ведут к ассимиляции.
Реальные успехи в отношениях с коренными народами за рубежом были
достигнуты лишь на почве активного сотрудничества правительственных органов
с лидерами национальных движений коренных народов. Сложились две модели
такого сотрудничества: североамериканская и североевропейская. В основе
первой лежит правовое регулирование отношений (путем заключения
долговременных конвенций, договоров и др.). Во второй больше внимания
уделяется административному взаимодействию с государством. В России опыт
такого взаимодействия еще почти отсутствует, и его необходимо нарабатывать.
     Отношение государства к коренному населению в случаях пассивной и
активной адаптации должно различаться. В первом - целесообразен
государственный протекционизм  с преобладанием консервативных мер. Во втором
- необходимо активное сотрудничество  с коренным населением, прежде всего в
сфере использования и управления биологическими ресурсами. В обоих случаях
государство должно гарантировать коренным народам права на землю, оленьи
пастбища и промысловые угодья.
     Право на землю  должно передаваться этносу (или этно-территориальной
группе) в целом, а не его (ее) отдельным представителям. Оно является
историческим правом - то есть правом народа как субъекта истории. В силу
этого оно принципиально отлично от прав собственности физических или
юридических лиц. Не следует заменять его и привилегиями, предоставляемыми
по национальному признаку.
     К настоящему времени сам факт наличия у коренных народов исторических
прав на земли и биологические ресурсы получил общее признание. Эти права
имеют объективную историческую основу и не вытекают из официальной позиции
правительства страны в текущий момент. Однако остается неясным кто и при
каких условиях может являться субъектом таких прав, на какую территорию и
виды ресурсов они должны распространяться, и что можно считать достаточным
основанием для их предоставления.
     В мировой практике накоплен обширный опыт различных вариантов решения
этих вопросов. В России наиболее прогрессивным является путь, намеченный
более ста лет назад М.М. Сперанским, по проекту которого был подготовлен
"Устав об управлении инородцев Сибири" (1822 г.). Устав запрещал русским
самовольно селиться на землях, занимаемых "инородцами", и предоставлял
последним хозяйственную автономию и самоуправление в той мере, в какой этой
было необходимо, чтобы продолжать жить согласно своим традициям и обычаям.
     Исходя из отечественного и зарубежного опыта (Коренные народы
России..., 1995; Правовой статус коренных народов ..., 1997; Патернализм и
партнерство..., 1998; Ethnie, 1990; Convention de la Bai-James..., 1991 и
др.), можно предложить следующие ответы на эти вопросы. Право народа как
исторического субъекта не должно зависеть от формы собственности на землю и
подразумевает (в отличие от прав земельного собственника!) неотчуждаемость
от народа его земли путем ее продажи, передачи или каким-либо иным путем.
Признание за коренным этносом его права на исторически занимаемые земли не
обязательно должно выражаться в немедленном юридическом оформлении на них
прав собственности для его отдельных представителей. Права отдельных
физических и юридических лиц - еще не право народа в целом. Для решения
проблемы должен быть сформирован орган, уполномоченный представлять
интересы всего коренного народа (или отдельной этнотерриториальной группы),
с которым могут быть решены все конкретные вопросы оформления земельных
прав.
     Понятие "земли коренного населения" должно опираться на точное
юридическое определение, установленное Конституцией или специальным законом
о статусе коренного населения. Должен быть составлен официальный
государственный реестр этих земель. Права на них должны распространяться
только на те группы населения, которые признают себя потомками первожителей
данной территории и де-факто занимают ее в настоящее время (исключение
может быть сделано только для случаев недавнего насильственного
переселения, например, при закрытии поселков). Площадь земель должна быть
достаточна, чтобы народ или этнотерриториальная группа могли обеспечить
свое воспроизводство в физическом и в культурном смыслах. Государство
должно обеспечить общественное признание таких земель как гарантию
соблюдения прав коренных народов в доминирующем обществе.
     Практический механизм осуществления прав коренных народов на землю и
биологические ресурсы не может быть создан, пока не определился его
субъект. Таким субъектом может стать община, если ей будут предоставлены
права органа самоуправления.
     Как показал опыт других стран (Канада, США, Латинская Америка,
Скандинавские страны), община коренного населения может играть двоякую
роль. Она может быть искусственным образованием, созданным по инициативе
государства с целью ограничить законным путем сферу интересов коренного
населения, а также ту территорию, на которую распространяются его права. С
другой стороны, способствуя самоорганизации коренного населения, община
может стать активным центром его развития и борьбы за свои права и
интересы.
     В тексте диссертации, по материалам литературных источников,
рассмотрены особенности организации и функционирования общин коренных
народов Севера в Швеции, североамериканских странах и Российской Федерации.
     В Швеции саамские общины (Saameby) исторически возникли как
профессионально-хозяйственные объединения и до сих пор сохраняют
хозяйственные функции в качестве основных. Общины коренного населения в
Северной Америке, особенно в США, являются в основном политическими
организациями, образуя своего рода "государство в государстве".
Отечественная практика создания "общинно-родовых хозяйств" на Севере России
шла в основном в направлении создания хозяйственных структур, т.е. по
шведской модели. Фактически оно было одним из способов реформирования
("деколлективизации") социалистических предприятий, при котором территория
и основные фонды переходили в руки других владельцев. При этом создавалась
видимость передачи земель традиционного природопользования северным
народам. На деле такая реформа может привести к их потере, так как
отсутствует субъект земельного права, выражающий интересы этих народов.
Пожалуй, только создание настоящей общины как формы местного этнического
самоуправления сможет гарантировать сохранение целостности земель,
исторически занимаемых данной этнотерриториальной группой.
     Законодательное оформление субъектного права на земли традиционного
природопользования (промысловые угодья и оленьи пастбища) необходимо и для
эффективного решения широкого круга проблем, возникающих при их
промышленном освоении. При сложившейся в России практике традиционное
природопользование всегда остается в проигрыше, так как компенсацию ущерба
чаще всего получают не те, кто его терпит. Чтобы изменить положение,
необходимо соблюдать при промышленном освоении три принципа: добровольного
согласия, компенсации и свободы выбора приоритетов (Клоков, Дмитриев, 1988,
1990; Клоков, 1997; Большаков, Клоков, 1997). Условием их практического
осуществления является наличие правомочного субъекта, представляющего
интересы коренного населения, и законодательно определенной процедуры
урегулирования противоречий.
     В то же время рекомендовать создание общин как единый "рецепт" для
всего Севера России мы считаем неправильным. В развитом правовом
государстве субъектами традиционного природопользования в принципе могут
выступать также физические лица или организации (кооперативы, семейные,
частные предприятия и др.), имеющие статус национальных. Однако для этого
они должны добровольно и самостоятельно объединиться в борьбе за свои
интересы.
     Проблема здесь в том, что кооперация, в отличие от общины,
предполагает предварительный переход к рыночному менталитету. Если община
может быть создана сверху, формальным путем, по решению государства, то
условием возникновения кооперации является предварительное существование
экономически независимых частных или семейных хозяйств, которые могут
объединиться только на добровольной взаимовыгодной основе. Это различие,
отмеченное еще К.Марксом в отношении русской крестьянской общины, отражает
тот факт, что община предполагает взгляд на интересы индивидуума через
интересы сообщества; кооперация же, напротив, организует общее дело для
достижения индивидуальных целей. Восстановление общины - это воссоздание
социального порядка, характерного для традиционных обществ, где право
каждого может быть поддержано лишь силой большинства. Кооперация же
существует и развивается в обществе, где право каждого само является силой.
Опыт показывает, что там, где сохраняется общинное сознание, кооперация не
удается.
     Конечно, замена "права силы" на "силу права" есть объективный прогресс
общественных отношений, который не следует тормозить. Однако богатый опыт
России, прошедшей уже один раз через тотальную коллективизацию, наглядно
показывает, что искусственное подталкивание даже объективно прогрессивных
тенденций равносильно попыткам тащить растение вверх, чтобы оно быстрее
росло. Возможность воссоздания местной формы самоуправления типа общины
должна быть предложена там, где коренное население этого хочет. Вместе с
тем, закон должен гарантировать права на землю и ресурсы и тем
представителям коренного населения, которые не захотят стать членами
общины.

                                 * * *

     В случае активной адаптации реальные успехи в отношениях с коренными
народами за рубежом были достигнуты на почве сотрудничества, которое в
сфере природопользования получило название "совместного управления
биоресурсами" (wildlife сo-management). Целесообразно испробовать этот опыт
и в нашей стране.
     В мировой практике имеют место три крайних подхода к управлению
биоресурсами в районах проживания коренных народов:
* Первый требует минимального вмешательства в природу. Он получил широкое
распространение за рубежом благодаря деятельности "зеленых".
* Второй (характерный для России) основан на принципе эколого-экономической
оптимизации - получения максимального эффекта при сохранении устойчивости
экосистем.
* Третий акцентирует внимание на приоритетном праве коренных народов
использовать биологические ресурсы. Они сами должны решать все вопросы
природопользования на своих землях.
     Критики последнего подхода обращают внимание на то, что в современных
условиях традиционные установки, которые регулировали природопользование
народов Севера в прошлом, ослабли или вообще исчезли. Это, конечно, так,
однако полностью заменить их государственным регулированием - значит лишить
традиционное хозяйство возможности адаптироваться к современным условиям,
фактически сделать его нетрадиционным.
     В Норвегии, Швеции и других странах государство всегда стремилось
установить за традиционным природопользованием контроль, привести его в
соответствие со своими идеалами. Организации коренного населения
противились этому, стараясь сохранить традиционные формы хозяйства, а не
руководствоваться соображениями экономической эффективности или
экологической этики. Необходимо разумное разграничение ролей и сфер
деятельности государства и коренных этносов в области управления
биологическими ресурсами: крупными популяциями копытных, морских
млекопитающих, перелетных птиц, промысловых рыб и т.п. Паритет в этом
вопросе означает для северных народов основу этнической автономии.
     Как показывает зарубежный опыт, путь к разграничению состоит из ряда
последовательных этапов, направленных на создание системы управления
биоресурсами на паритетных началах. На канадском Севере выделено 7 уровней
такого управления (Bell, 1994). На первом все вопросы решаются
государственными органами, что соответствует современному положению в
России. На последнем (седьмом) ресурсами управляют специальные
кооперативные органы, объединяющие равное число представителей коренного
населения и государственной администрации.
     По нашему мнению, опыт совместного управления (ко-менеджмента)
биоресурсами может быть использован в отдельных регионах российского
Севера, например, на Таймыре, где, как было показано выше, остро стоит
проблема управления популяцией дикого северного оленя. Там необходимо
многостороннее соглашение, охватывающее широкий круг вопросов охраны
природы и аборигенного природопользования в пределах всего ареала
популяции.
     В случаях пассивной адаптации одной из эффективных форм
государственного протекционизма могут стать этноэкологические территории и
резерваты.
     Совмещение рационального и ограниченного использования природных
ресурсов с охраной природы, культурно-исторического наследия и мониторингом
- один из международных принципов Севильской стратегии, принятой на Втором
международном конгрессе биосферных резерватов в мае 1995 г. (Севильская
стратегия..., 1996). Опыт по созданию таких территорий, который имеется за
рубежом, не может быть непосредственно скопирован в специфических условиях
России. Однако, законодательная база для создания этноэкологических
территорий у нас уже начала формироваться. Так, Закон РФ "Об особо
охраняемых природных территориях" (1995), разрешает создание на базе
заповедников биосферных полигонов, включающих территории традиционного
природопользования. Статья 12 Закона РФ "Об основах государственного
регулирования социально-экономического развития Севера Российской
Федерации" предусматривает организацию в местах проживания народов Севера
этноэкологических зон.
     Концепция биосферных полигонов (Сыроечковский, 1981 и др.)
предполагает формирование по внешней периферии северных заповедников
обширных этноэкологических зон традиционного природопользования. В рамках
этой концепции был разработан проект полигона Центральносибирского
биосферного государственного заповедника в Туруханском районе. В нем
предусмотрено первоочередное создание таких зон в трех этнохозяйственных
ареалах: елогуйских и подкаменнотунгусских кетов и дубчесских староверов. В
его обосновании принимал участие и автор. По его предложению расположенный
в верховьях реки Елогуй заказник получил статус этноэкологического. В нем
выделена специальная территория, где имеет право заниматься промыслом
только коренное население.
     К настоящему времени автором диссертации подготовлены предварительные
предложения по созданию ряда других этноэкологических территорий (зон) :
* В Усть-Енисейском районе Таймырского автономного округа на левобережье
  реки Енисей в ненецком этнохозяйственном ареале. Этноэкологическая
  территория должна полностью охватить области кочевого ненецкого
  оленеводства и полукочевого охотничье-рыболовного хозяйства, а также
  внутреннюю дельту Енисея (Бреховские острова), где расположены имеющие
  международное значение ветланды (места остановок мигрирующих водоплавающих
  и околоводных птиц). Она может быть включена в биосферный полигон Большого
  Арктического заповедника или иметь самостоятельной статус.
* В бассейне реки Дудыпта (центральный Таймыр), где еще сохранилось
  несколько нганасанских семей, живущих в тундре, вдали от поселков. Этот
  проект может быть использован для создания биосферного полигона на базе
  Путоранского государственного заповедника.
* В Хатангском районе в ареале долганского оленеводства. Территория может
  быть включена в биосферный полигон Хатангского заповедника.
* На Кольском полуострове, в районе заповедника Пасвик. Здесь, с участием
  автора, разрабатывается проект создания зоны традиционного саамского
  природопользования, которая будет совместно использоваться оленеводами
  России и Норвегии.
     В связи с подготовкой этих предложений нами разработана концептуальная
модель этноэкологического резервата (Клоков, 1990, 1991 и др.; Большаков,
Клоков, 1997).
     Этноэкологический резерват  - многоцелевая полифункциональная
структура, задача которой - достичь устойчивого самообеспечивающегося
развития в условиях, когда ее отдельные подсистемы могут иметь
противоречивые цели. Для этого может быть использован ряд подходов и
методов. Основные из них: зонирование территории, гибкое управление,
создание культурнохозяйственных очагов.
     Зонирование  территории применяется практически во всех
полифункциональных охраняемых территориях. Резерват разделяется на зоны,
каждая из которых ориентирована на решение своего круга задач и имеет
особый статус, определяющий допустимые виды природопользования и режим
охраны. Помимо полностью заповедной зоны "ядра" и буферной зоны, в него
включаются обширные этноэкологические зоны, где запрещена всякая
хозяйственная деятельность, кроме традиционных видов природопользования.
Территориальной основой размещения таких зон должны быть объективно
сложившиеся этнохозяйственные ареалы. Могут быть созданы также
рекреационная, научно-исследовательская, экспериментальная и
промыслово-хозяйственная зоны.
     Гибкое управление  обеспечивает взаимодействие местного населения и
администрации резервата и предотвращает конфликтные ситуации в сфере
природопользования, охраны природы и социального развития. Оно может быть
реализовано через специальные координационные органы (советы, комиссии) и
фонды для финансирования целевых программ и мероприятий.
     Культурно-хозяйственные очаги  - это посредники между традиционными
формами жизни и доминирующим обществом. Их задача - дать возможность
коренному населению воспринимать чужую культуру, не отрываясь от своей
земли, своего круга общения и традиций. Историческими аналогами их были
фактории, промыслово-охотничьи станции, культбазы. В современных условиях
нужно переосмыслить опыт этих организаций, искать новые формы, которые
могли бы содействовать сохранению традиционной культуры и
природопользования коренного этноса.
     Пространственная организация резервата и формы управления им должны
учитывать сложившуюся структуру традиционного хозяйственного комплекса, его
современные связи с кормящим ландшафтом и степень (стадию) его
аккультурации. Ведущим звеном здесь выступает территория, которая берется
под государственную охрану.
     В целом задачей доминирующего общества является содействие активной
адаптации традиционного природопользования и этнических систем к
современным условиям. Первостепенное значение имеет выработка новых
приоритетов, обеспечивающих переход к устойчивому, экологически
сбалансированному развитию. Отрывать друг от друга решение этнических и
экологических проблем нельзя. Развитие Севера должно сопровождаться
активной государственной поддержкой традиционного природопользования и
организацией на значительных площадях охраняемых этноэкологических
территорий.

Основные выводы
     Распространенное мнение о том, что проблемы коренных народов можно
решить путем преодоления их экономической "отсталости" методологически
несостоятельно.
     Беспредельный экономический рост, основанный на научном и
технологическом прогрессе (включая и прогресс в социальных технологиях),
действительно не может служить ориентиром для развития традиционного
природопользования коренных народов. Это тупиковый путь, которому наша
цивилизация пока не нашла приемлемой альтернативы. Однако неправильна и
точка зрения традиционалистов, отрицающих все ценности цивилизации, за
исключением утилитарных. Вопреки распространенному мнению, экономический и
научно-технический прогресс - это не главные ее ценности. Такой ценностью
является гуманизм, имеющий свои религиозные истоки в христианстве.
Современный экологический кризис есть следствие его антропоцентрического
искажения. Традиционные общества должны заимствовать в европейской культуре
и цивилизации прежде всего не технологии, а гуманистические идеалы.
     Основанная на антропоцентризме современная парадигма "рационального
природопользования" не может указать выход из экологического кризиса. Для
этого необходима новая парадигма - "экологической культуры".
Природопользование коренных народов, основанное на традиционных
мировоззрениях, не противопоставляющих человека природе, может внести
важный вклад в формирование новой экологической культуры. Коренные народы
несут современному человечеству "экологический завет" единства с природой.
Задача нашей цивилизации - принять его, не отказываясь при этом от
собственных духовных основ.
     Осмысление отношения к окружающему миру (природе и другим народам) в
духе европейского гуманизма полагает одновременное утверждение ценности и
отдельной личности, и природы, и соборной личности (народа). Враждебное
отношение к природе (экоцид) и к другим народам (этноцид) суть две стороны
одного явления.
     Традиция русской общественной мысли и, в значительной степени, русской
государственности рассматривает народы как соборные личности, история
которых есть также и история идей. Это определяет отношения между народами
как субъектные, а не как объектные отношения. Они должны строиться на
основе взаимного уважения и сознания национального долга, а не только
равновесия сил и экономической выгоды. Существование народа возможно лишь в
процессе его творческой активности, которая проявляется во всех сферах его
деятельности, включая природопользование. Отсутствие такой активности есть
гибель, а ее источник лежит внутри самого народа ("свободу нельзя
предписать из центра"). Вместе с тем для свободного развития необходимы и
внешние условия, главные из которых: связь с землей и возможность контактов
с другими народами ("корни должны быть в земле, а цветы на воздухе").
Задача государства - обеспечить эти условия, для всех входящих в его состав
народов. Задача каждого из народов - осознать самого себя, поставить себя
как народ в историческую перспективу.
     В русле этой традиции лежит и разработанная А.И. Пикой концепция
"неотрадиционализма", предусматривающая разумное сочетание старого и нового
в развитии коренных народов Севера России. Наш подход, который можно
назвать "социально-экологическим", также лежит в русле неотрадиционализма,
являясь одним из направлений последнего. В этом подходе этнос
рассматривается в рамках этноценоза - более крупной системы, объединяющей
этнос с окружающей его природной и социальной средой. Главенствующее
значение при этом придается сохранению экологической культуры коренных
народов, прежде всего их традиционного природопользования.
     Основной методический прием, выработанный нами в процессе
этногеографических исследований традиционного природопользования Севера
России, состоит в выделении и изучении этнохозяйственных ареалов.
Этнохозяйственные ареалы - это географически обособленные области
природопользования этносов или отдельных этнотерриториальных групп
коренного населения. Во многих случаях они наследуют существовавшие в
прошлом границы территориально-хозяйственных единиц и исторические связи
коренного населения с кормящим ландшафтом.
     В результате проведенных исследований в Таймырском автономном округе и
на Туруханском Севере мы выделили этнохозяйственные ареалы различного
ранга, для каждого из которых характерен определенный тип
природопользования, зависящий от природного ландшафта, этнического состава
населения и истории формирования хозяйственного комплекса. При решении
проблем традиционного природопользования каждый этнохозяйственный ареал
требует индивидуального подхода.
     Исследование аккультурации коренных северных этносов как
пространственно-временного явления позволило выделить пять последовательных
стадий этого процесса. На первых трех преобладает материальная
аккультурация. Процессы формальной аккультурации начинают развиваться на
третьей стадии и особенно обостряются на четвертой. Эта стадия является
критической: после нее должно наступить или возрождение, или ассимиляция
этноса. Среди изученных нами этнохозяйственных ареалов Таймыра большая
часть находится на переходе от третьей к четвертой стадии;
этнохозяйственные ареалы кетов на Туруханском Севере и саамов на Кольском
полуострове - в четвертой и в начале пятой (с преобладанием ассимиляции)
стадиях.
     Как показали исследования, площадь этнохозяйственных ареалов народов
Севера постоянно сокращается даже при стабильной или растущей численности
коренного населения. Этот процесс получил название территориального
экологического этноцида. Он происходит за счет постепенного вытеснения
традиционного природопользования северных народов более эффективными
экономическими системами доминирующего общества. Местными представителями
доминирующего общества (некоренным населением) он, как правило, не
осознается.
     Перспективы гибели или возрождения этноса после прохождения
критической четвертой стадии зависят, в первую очередь, от реакции
этнической системы на давление со стороны доминирующего общества. В ходе
исследований были отмечены три различных стратегии: изоляция, пассивная и
активная адаптация. В районах исследования всюду преобладает пассивная
адаптация, которая выражается в сотрудничестве с доминирующим обществом без
активных попыток изменить характер взаимодействия с ним. В то же время к
сохранению традиционного природопользования и этническому возрождению ведет
только стратегия активной адаптации.
     Задачей доминирующего общества является создание предпосылок,
необходимых для активной адаптации традиционного природопользования и
этнических систем в целом к современным условиям. При этом первоочередное
значение имеет выработка новых приоритетов для перехода к устойчивому,
экологически сбалансированному развитию Севера России. Отрывать друг от
друга решение этнических и экологических проблем нельзя.
     Как показывает мировой опыт, отношение доминируюшего общества к
коренным народам варьирует между двумя противоположными тенденциями. Первая
("патернализм") рассматривает коренные народы как отсталые, которым
требуется помощь, чтобы эту отсталость преодолеть. Вторая исходит из
принципа "равныx возможностей" для всех и выражает отказ от признания
особого статуса коренных народов. Обе крайности ведут к ассимиляции.
Реальные успехи в отношениях с коренными народами достигаются только на
почве активного сотрудничества с ними.
     Отношение к территориально-этническим группам в случаях их пассивной и
активной адаптации должно быть разным.
     В первом случае необходимы преимущественно консервативные формы
государственного протекционизма. Одной из них могут стать охраняемые
государством этноэкологические территории (зоны, резерваты). Принципы их
организации включают: сочетание традиционного природопользования с
природоохранным режимом, зонирование территории, гибкое управление,
создание культурно-хозяйственных очагов. Такие территории могут быть
образованы на базе государственных оленеводческо-промысловых предприятий,
родовых хозяйств, национальных парков, биосферных резерватов.
     В случае активной адаптации целесообразно развивать сотрудничество
путем создания системы совместного управления (ко-менеджмента)
биологическими ресурсами. Для этого могут быть использованы две модели:
североамериканская и североевропейская. Одна из них реализуется путем
заключения многосторонних соглашений. Другая - путем административного
взаимодействия.
     Важнейший вопрос, от решения которого зависит будущее северных
этносов, это вопрос о правах коренного населения на промысловые угодья и
оленьи пастбища. В мировой практике накоплен обширный опыт различных
вариантов его решения. В России наиболее прогрессивным является путь,
намеченный более ста лет назад проектом М.М. Сперанского. Принципиальным
моментом являтся передача земельных прав этносу (или этно-территориальной
группе) в целом, а не его (ее) отдельным представителям. Право на землю
является историческим правом народа как субъекта истории. Его не следует
заменять привилегиями, предоставляемыми по национальному признаку.
     Практический механизм осуществления этого права не может быть создан,
пока не определился его субъект. Им может стать община коренных жителей в
случае, если ей будут предоставлены права органа самоуправления.
Существующие сейчас "общинно-родовые хозяйства" являются хозяйственными
организациями, и их нельзя рассматривать в качестве субъектов исторического
права коренных народов на землю.
     В целом политика государства в области традиционного
природопользования народов Севера должна быть направлена на переход от
патернализма и пассивной адаптации к активному сотрудничеству с ними. Это
единственный путь сохранить уникальный исторический опыт их
природопользования и экологической культуры.